Вечер. Крымское село на северо-западе полуострова. Степь. Мама, видимо, уже накормила скот, подоила корову - садимся ужинать. Бах - стук в дверь, в дом заходят трое военных, что-то читают, но я не знаю русского языка, да и никто не знает русского языка... Единственное, моя тетя что-то понимала, мы смотрим, как меняется ее выражение лица - она удивилась чему-то. Потом рассказывала, что зачитали приказ, в котором говорилось, что крымские татары как предатели советского народа должны быть выселены, что нам дается 15 минут на сборы, с собой можно взять столько, сколько в состоянии унести. Тетя сразу бросилась уговаривать оставить ее в деревне: ее ребенку было всего 20 дней (естественно, он умер в дороге), его отец сейчас на фронте защищает советскую власть. Она просила дать возможность остаться с ребенком, мол, когда муж вернется, потом разберемся во всем. Ей на это ответили: «Вы потеряли еще 3 минуты - у вас осталось 12 минут».

Дальше была целая история: мама плачет, моей сестренке всего 3 годика, отца дома нет - это страшные вещи! Далее я помню все эти грузовые машины, бесконечные слезы, хорошо помню поезд - в одном вагоне все наше село, а это 30-40 семей, не меньше. Мы ехали в товарняке, полки были прибиты в два яруса, то есть до этого подготовка была проведена вовсю!

Мы расселились кто как, помню, воздуха не хватало. Кто-то распорядился, чтобы дети садились к окошку. Кому становилось из старших плохо, подходили ненадолго к окну. Ходили в туалет все вместе, вы только представьте, как это ужасно! Женщины нашли выход - складывали специально простыни, потом все аккуратно отправляли в ведро.

Поскольку кушали все вместе, продукты одновременно и закончились. Помню, нам давали рыбный суп, соленый, после которого безумно хотелось пить, а если на остановках кому-то удавалось быстро набрать воды из источника и попить, у тех начиналось расстройство желудка. И так 20 дней.

Вот мы приехали. На станции нас выгрузили и отправили всех в баню. Помню, перед баней мама начала чесать мне волосы. На бумагу градом посыпались вши. Затем нас посадили на арбы и развезли по разным селам. Июнь, жара невыносимая. Нашу семью подселили к старушке, у нее был разваленный домишко, кроме как по-узбекски, ни на каком языке она не говорила. Но мы немного понимали друг друга - узбекский с крымско-татарским похожи. Никого в доме нет, все на войне.

Отмечу, что подавляющее большинство депортированных так ничего и не поняло - что с ними происходит, куда их везут, зачем, почему в таких условиях... Те кульки, которые женщины собирали, развязывали только спустя месяцы: никто не верил, что эта страшная дикость - на много лет.

Самое ужасное заключалось в том, что депортация на этом не закончилась. Мы не могли свободно передвигаться без разрешения коменданта. Вот умер у тебя отец, поселенный в другом селе, ты пойдешь к нему на похороны, тебе 20 лет дадут. А коменданты были такие изверги - их, наверное, специально подбирали...

Расскажу еще историю своего дяди Абдураманова Мемета, участника войны. В 1946 году он, весь в орденах, впервые празднует Победу 9 Мая. Собрался с ребятами в соседний Коканд продолжить отмечать. Пошел за разрешением на выезд к коменданту: «Слушай, мы тут с ребятами собрались, поедем, погуляем, потом вернемся». Комендант ответил: «А никуда ты не поедешь». На что дядя разозлился, а он уже выпил и начал ему по-военному: «Ах ты такой сякой, ты не знаешь, что такое порох? Я прошел Финляндию, Германию, Японию. Ты мне не разрешаешь поехать? А я поеду!». И поехал, за что ему дали 20 лет.

Самое кощунственное заключалось в том, что с него сняли 7 лет - «за заслуги перед Отечеством», то есть дали ему 13 лет, хотя он вернулся через два с половиной или тир года. Из зоны его вытащил его командующий на войне, дядя Мемет был его любимчиком. Он был конным разведчиком и, видимо, отлично выполнял задания.

Командующий написал ему: ты, мол, будь в заключении послушным, ни с кем не ругайся, я вытащу тебя. И вытащил!

В селе дядю Мемета встретили как положено, накрыли столы. Мне тогда было лет 10, я уже чай разносил. По прибытии он сразу спросил: «Где тот комендант?». Ему ответили, что куда-то уехал, что его больше нет в нашем селе. На что дядя Мемет сказал, что жаль: хотел прийти и просто убить его, потом пойти сдаться милиции, опять сесть в тюрьму, чтобы знать, за что сидел, чтобы не так обидно было.

Его старший брат подозвал дядю Мемета к себе, тот подошел, и он дал ему такую пощечину, что тот плашмя упал. «Еще раз услышу от тебя это... Не ты коменданта убьешь, это я тебя убью», - пообещал ему старший.

Помню, что с узбеками мы не сразу нашли контакт - их тогда сильно настроили против нас, рассказывали всякие небылицы, что, мол, мы такие изверги, людей едим и так далее.

И только общая вера - ислам - создала основу для контакта. Когда узбеки увидели, как мы хороним близких, они поняли, что мы такие же, как они, тогда впервые про нас сказали «мехмон» - «гость», а для мусульманина гость - это святое. Мехмона нужно принять, накормить. Тогда мы и начали общаться. Будучи семилетним пацаном, я играл с узбекскими пацанами. Женщины кого-нибудь схоронят, вместе пойдут поплачут о ком-нибудь, потом пиалочку чая себе нальют, поговорят. Так и заводились контакты постепенно. В первый год депортации погибло 46% крымско-татарского населения. Я всегда задаюсь вопросом, как выжили остальные, и думаю, что это во многом благодаря узбекскому народу - они нас поддержали.