Я, Абилькерим Велиляев, коренной житель Крыма, по национальности крымский татарин, родился 21 марта 1936 года по паспорту (фактически, в 1934 году) в деревне Баши (ныне Головановка) Карасувбазарского района Крымской АССР. При депортации семья состояла из девяти человек: отец - Эбубекир Велиляев, 1894 г.р.; мать - Абибе Велиляева, 1900 г.р., сестра Гульзар Велиляева, 1928 г.р., сестра - Насия Велиляева, 1930 г.р., сестра - Рабия, 1932 г.р., брат - Абильваид Велиляев, 1938 г.р., сестра - Гульнар Велиляева, 1941 г.р., сестра - Гульнае Велиляева, 1943 г.р.

18 мая 1944 года, когда еще все спали, солдаты с оружием в руках ворвались в дом и объявили, что нас высылают. На сборы дали 15 минут. Больше всех растерялся отец, он очень плохо слышал. Он участник Первой мировой войны. Его еще в 1914 году контузило, и он почти оглох. Пока мама нас одевала, отец взял Коран и другие религиозные книги. Мама и старшие сестры собрали кое-какие продукты в узелки. Солдаты нас, словно преступников, под оружием повели к колхозному двору.

До войны отец работал в колхозе табаководом-бригадиром. Мать работала колхозницей. У нас был большой двор: дом, сараи для коров, овец и домашней птицы и конюшня. Все это осталось бесхозным. Солдаты нас уже к своему дому не пускали. Нас всех продержали в колхозном дворе до появления «студебеккеров» (полноприводной грузовой автомобиль). Когда грузовики приехали, нас быстро в них погрузили и увезли в сторону Карасувбазара. К вечеру приехали в Сеитлер. На станции нас ожидал эшелон с «телячими» вагонами, в которые нас и погрузили, как скот. Когда совсем стемнело, наш состав отправился на восток...

За восемнадцать суток в пути было всякое. В нашем вагоне умерла старушка, ее «похоронили» недалеко от железнодорожной насыпи. А в соседнем вагоне даже родился мальчик. Были случаи, когда люди отставали от  поезда. Перед моими глазами стоит то, что я до сих пор не могу забыть: на одной из стоянок моя мама, как и остальные женщины, соорудила очаг из камней и поставила кастрюлю на огонь, для очередной похлебки. А в это время вдоль состава шла молодая женщина в военной форме, ее сопровождали другие вояки. Подойдя к очагу она не жалея сил, пнула кастрюлю...

Ну, а самый страшный случай в моей жизни произошел еще до выселки нашего народа, когда советские войска освобождали от немецких фашистов мою родину - Крым. В начале апреля 44-го освободили и мою деревню. Целый день жители нашего села, старики, женщины и дети, с цветами встречали освободителей. К вечеру прибыла еще одна колонна. Группа солдат, человек 8-10, во главе с офицером, отделившись от колонны, направились к нашему дому, так как он был расположен на самом краю села. Зашли в дом. Один из них больше всех говорил, наверное, он был командиром. Он пошатывался и требовал у отца водки. Отец пытался объяснить, что мусульманам пить водку нельзя, что это грех, поэтому водки в доме нет. Обозленный «освободитель», достав из кобуры пистолет, заставил отца открыть рот и засунул дуло пистолета ему в рот. Левой рукой схватив за ворот пиджака, стал его таскать из комнаты в комнату, приказав своим подчиненным обыскать дом. А мы, дети и мать с грудным ребенком на руках, плачем, боимся, что отца сейчас застрелят. Недовольный результатом обыска, подлец в шинели собирался уже застрелить отца. К счастью, в этот момент кто-то из соседей принес бутылку водки. Увидев бутылку «герой-освободитель» повеселел и, наполнив стакан, осушил его залпом. А через несколько минут он даже голову не смог поднять со стола, опьянел и заснул. В это время появился один из начальников и приказал: «Увидите эту свинью куда следует!»

Но самое несправедливое то, что человек, которому воткнули дуло в рот, двое его сыновей, которые видели это, Муслим и Аблятиф, тоже воевали против фашизма в рядах Советской армии. Муслим, участник обороны Москвы, в 1945 году будет сражаться за взятие Варшавы, а Аблятиф сгорит со своим танком на «Курской дуге». И об этом никто даже понятия не имел...

Итак, через 18 суток, 4-го июня 1944 года, наш состав прибыл в город Коканд Ферганской области УССР. Нас повели в баню, после мы оделись в свою дезинфицированную одежду. Нас погрузили на арбы с огромными колесами и повезли по кишлакам. Мы попали в колхоз им. Тельмана в девяти километрах от Коканда. Разместили нашу семью в одной комнате без потолка и полов, с двумя проемами для дверей. Десять человек, мы жили в одной, правда, большой комнате. Температура воздуха - 40-45 градусов в тени. Дышать было невозможно. Каждый день от холода и жары кто-то умирал. Дети, наевшись разных фруктов, в том числе и тутовых ягод, мучаясь жаждой, напивались мутной воды из арыков и умирали. Каждый день по несколько трупов...

Все взрослое население работало в колхозе. Дети - сами по себе, но тоже были заняты в поисках пищи. Однажды после уборки зерновых, мы, дети, пошли искать колосья. Я был самым старшим. Пока мы шли к полю, где паслись коровы, одной девочке, Шевхие, стало плохо, она пошатнулась и села на землю. Ее вырвало, потом она стала харкать кровью. Когда кашель стих, я хотел ее поднять. Она не могла встать, она лежала и все время просила, чтобы я ее оставил помирать там, где она лежит. Когда ей немного стало легче, я ее поднял, она прислонилась к моему плечу, я обхватил ее хрупкое тело рукой, и мы тихонечко направились обратно в кишлак. Но шли мы недолго, ей стало хуже. Тогда я взвалил ее на плечо и понес к кибитке, где они с матерью жили. Больше у них никого не было. Ее отец тоже сражался на фронте. Пока я ее нес, она умоляла оставить ее. Когда мы наконец пришли, она была еще жива, но дома Шевхие скончалась, ее больная мать, не выдержала горя утраты... Их похоронили вместе.

К осени 1944 года двух моих сестер 14 и 16 лет приняли на учебу в железнодорожное училище. Жили они в городском общежитии, домой приезжали раз в неделю, на выходные. Всю неделю они вдвоем жили на один паек хлеба, а второй паек получали в конце недели. Сэкономленную буханку хлеба они привозили нам. Выходные для нас были праздником.

Приближалась зима, и мы с отцом начали заготовку дров. Отец валил сухие деревья, волоком мы тащили их домой. Немного дров оставляли себе, а остальные несли в город на продажу. Я, десятилетний мальчишка, взваливал на спину вязку дров и нес на рынок за 9 километров. И так всю зиму. Дрова стояли 50-60 рублей, а килограмм хлеба - 100-120 рублей. 

К концу лета 1945 года с войны вернулся мой старший брат в чине старшего лейтенанта. На второй день приехали с комендатуры и его тоже поставили на учет. Он, как и мы все, стал спецпереселенцем. Он устроился на работу в городе, но нас к себе забрать не мог - не разрешали. Прошло 2 месяца, отец заболел брюшным тифом, мучился шесть дней, а на седьмой умер. Отца похоронили -  заболела мама. Бледная, она лежала как живой труп. Однажды ночью на грузовике приехал брат и, вопреки запретам, перевез нас в город.

В 1950 году я окончил семь классов на узбекском языке и поступил в школу фабрично-заводского обучения (ФЗО) при чулочно-прядильном комбинате (ЧПК). Отучившись один год, стал самостоятельно работать помощником мастера при ЧКП в г. Коканде.

Городская жизнь, по сравнению с сельской, была сущим адом. Во всех смертных грехах обвиняли только «крымских предателей». А комендантский режим? Это уже было унижением для нас. Каждый комендант изощрялся по-своему. Иногда целый день приходилось стоять в очереди. И даже пикнуть нельзя было, сразу - 15 суток. Каждый совершеннолетний «крымский изменник» обязан был ежемесячно отмечаться. В 1955 году меня призвали в Советскую Армию. Отслужив 3 года, я вернулся домой, к матери.

На Родину, в Крым, вернулся в октябре 1992 года. Этой минуты я ждал, наверное, всю свою жизнь...